?

Log in

No account? Create an account

Креатология

КреатологияCollapse )

Теодицея
ТеодицеяCollapse )

Мистика
МистикаCollapse )

Эсхатология
ЭсхатологияCollapse )

Онтология
ОнтологияCollapse )

Антропология
АнтропологияCollapse )

Пассивный залог дороги

Стоит хоть на миг остановиться в своём падении, - сразу охватывает тревога и страх. «Человеческое, слишком человеческое»… Прочь дальше – в дионисийскую бездну или обыденную бесчувственную рутину, в работу,
религию, идеологию или политику… Во что угодно, из чего состоит прослойка, отделяющая от великого вакуума ! Лишь бы не чувствовать в себе хрупкую неуместность души и не видеть в каждом мгновенье печальные знаки прощания…

Люди, вокзал, в воздухе напряжённая тяжесть времени, оседает, вместе с гарью отбывающих поездов, шум, толкотня,
сажа, грубость и чистота утаённых слёз.  Люди, огни, города…трогательные тёплые прогалины посреди бесконечной снежной равнины… Не люблю провожать. Проводы - пассивный залог дороги.

Пространство превращается в метафизику, когда речь идёт о разлуке. Душа приобретает
аспект протяжённости, так же, как расстояние обретает модальность времени, включаясь в будущность ожидания.

Ожидание неоправданно, так как никогда не сулит повторной встречи. Ибо, то, с чем ты ждёшь
встречи, уже никогда не будет тем же, чем было когда-то. В одну воду нельзя зайти дважды, ибо всё есть Огонь.
Смотреть на мир глазами Гераклита болезненно и опасно, необходимы защитные очки или «парменидов шар», способный заточить в себе всё мировое движение и успокоить его.

Глупо искать «социальной справедливости» в мире, основанном на разлуке, - где само рождение на свет есть уже акт великой несправедливости.

Стоит только открыть душу полноте эмпирического, - будет потерян разум. Стоит душе только покинуть исходную точку, - она сразу охватит весь мир и исчезнет.

Ожидание – это не статичная точка. Статика посреди круговорота есть уже форма движения. Если ты подхвачен круговоротом – ты движешься вместе с ним, если ты стоишь вопреки общему ходу вещей, - ты
движешься относительно всего, что вне тебя. Статика – самая сложная форма динамики, ожидание – самый трудный путь.

Ожидание состоятельно только в том случае, если встреча, которой оно посвящено есть абсолютная встреча.

Но если ты не можешь игнорировать бег времени, не способен стоять в созерцании агонизирующих мгновений и не в силах идти наравне с ними, - единственное, что тебе остаётся – это падение. Падение – самый быстрый способ движения.

влюбиться в кошку

Я подошёл к окну и невольно залюбовался. Газоны под тонкой пеленой снега, отражающего яркий и нежный утренний свет, веет первым морозцем. В общем, мороз и солнце, обычный себе чудесный день. Но я простоял у окна очень долго будто заворожённый красотою и свежестью этого дня. Но на самом деле, похоже, я просто влюбился в кошку.
Она сидела на асфальте прямо посреди тротуара, видимо ей ещё непривычен только выпавший снег. Пушистая, с пепельным оттенком, сибирская кошка. Она выбрала залитый солнечным светом фрагмент тротуара и, невзирая на мороз, с явным удовольствием жмурилась и, кажется, грелась в ласковых лучах зимнего, совсем не тёплого, солнца. Я давно заметил, что кошки становятся красивей от мороза. Они как-то по особенному раскрываются и хорошеют. Их шёрстка ликует в природном преображении, густея и открывая в себе новые переливы оттенков. Весь их вид свидетельствует о тайной, недоступной человеку, недоступной никому, кроме кошки, гармонии. Какая-то изящная внутренняя напыщенность наполняет их хвостатое существо, возводя его в область чистой эстетики. Вот она сидит неподвижно, словно женственный сфинкс, словно вечный и притягательный архетип, наслаждаясь эфемерностью света, вбирая в себя удовольствие в каждом мгновении своей незатейливой жизни.
Красота и эгоизм всегда как-то связаны, но не взирая на известную эгоцентричность кошек, они с лихвой оправдывают своё иждивенство, даруя нам маленькое созерцательное счастье и представление о своеобразной уютности жизни. Мир реабилитируется для нас наличием в нём кошки. Её существование - знак согласованности бытия, уравновешенности его природных начал, неведомой космической сбалансированности воплощённой в небольшом мурлычущем,  пушистом комке. Так и тянет прикоснуться к этому милому существу как к представителю самоей живой жизни, погладить его, приласкать, получить от него свою небольшую порцию радости. 
Не смотря на исключительную самопоглащённость и совершенную созерцательную статику, похоже, мою кошку привлекло на тротуар не только отсутствие снега и присутствие приятного ультра-фиолетового излучения. Видимо, присутствие постоянно снующих мимо, чуть не наступающих на неё, людей тоже как-то было ей интересно. Хотя она, разумеется, не подавала вида. Но всё же, это была явная или скрытая форма общения, диалога. Вот, мол, отвлекитесь на секунду от своей суеты и забот, посмотрите на меня, в этом мире есть нечто другое, совершенно другое. 
Надо сказать, что подглядывание за этой кошкой в течении нескольких минут, вызвало много интересных философских и даже общественно значимых наблюдений. Read more...Collapse )




Хотелось бы просто говорить о сложном и сложно, о простом. Но попробуй, пойми, что есть простое, что сложное. Что сложнее: логический квадрат или яичница, таблица Менделеева или трубка мира, категорический императив или детский лепет?... Потому и хочется сложно говорить о простом, что в самых повседневных вещах или простейших природных явлениях заложены потенции живой бесконечности, тогда как, всё сложное – это, чаще всего, когнитивные нагромождения, созданные человеческой мыслью, - той самой её склонностью сложно объяснять простое. Простое – это всегда чистая манифестация бытия. Простое граничит с невыразимым, так как оно не форма выражения, а форма выражаемого, то есть практически - сущность. Простое – единство сущности и явления, сложное – их расщепление в какой-то отдельной трансцендентальной сфере. Простое в неизречённой плероме бывания, в ясности недискурсивного понимания, в самой жизни. Вот Ананда смотрит на обычный цветок в руке Будды и достигает долгожданного просветления. Мудрость бежит от сложности как от порождения двойственности. Она стремится не в библиотеку, а в тень дерева бодхи, с которого эвристические плоды неожиданно падают сами.
Фундаментальное неумение жить, бесформенность существования, беспредметность мысли. Всё, что записывается сюда, записывается под знаком "минус". Компенсаторный фактор слов. Слабая компенсация своего отсутствия  в мире своим присутствием здесь. Завидую людям целостным, устремлённым, живущим в согласии с намеченной самоидентификацией. Завидую людям традиции, не столь важно какой, важна определённость картины мира и собственное ей соответствие. Завидую даже твердолобым фанатикам, поскольку им неведома слабость сомнения. Сомнение делает меня своим же внутренним антиподом. Сомнение во всём, в первую очередь, конечно, в себе. Демон сомнения не допускает одержимости, любой однозначности. Он нападает из засады, устроенной где-то в серой требухе мозга, сбивает меня с ног и снова скрывается. Демон рациональности, доведённой до идиотизма.

Oct. 30th, 2010

«Слова изречённые – ложь», а когда-то они были истиной. Их бросали как молнии из небес своего откровения древние риши. И в то, что выражали слова, превращалось перепуганное небытие. И вообще, слово было у Бога, и каждое изречение равнялось творческому акту. Когда же слова смогли, научились, осмелились выражать ложь? Когда Бог отдал их человеку? Но Адам нарекал тварей, и они безропотно обретали единство с именем, и под кронами рая мирно щебетало изобильное многоголосие сущего. Когда же тогда, - в момент изгнания или позже, в Вавилонском смешении? Кто знает?.. Где-то, в глубокой древности, отделились слова от тел своих обладателей, блуждают, как призраки в лабиринтах своей многосмысленности, ждут опытного заклинателя, который вернёт их по законным местам. Просто слов становилось всё больше по мере того, как мир превращался в Базар. Слова продавали, меняли на цифры, и лживый гул торгашей заполонял острова ойкумены. А магия, что жила изначально в словах, оскорбленной уходила в пещеры молчания. Первичный смысл был утрачен, для близости к истине стало лучше молчать. Теперь тишина – дом всякой истины. К чему тогда, оставаясь наедине с собой, вступать в эту лукавую игру со словами? Это не те, первые слова, которые как искры высекались из безмолвной, густой анонимности, новой, открывшейся способностью человеческого голоса, порождая в нём восторг изумления. Эта не та игра, в которую мог играть Адам в своём заветном, заповедном саду. Так, зачем же устраивать здесь этот базар перед собой? Жалкая надежда, что слова, сгустившись, будто на рыночной площади, создадут суету и во всяких затейливых комбинациях и спекуляциях, вдруг, сами по себе обретут нежданно великую ценность. Вроде как капитал, лишённый активов, но постоянно растущий в истерической пене маклерских воплей и пене на дёснах скаковых лошадей. Выделение пены как самоценность, как признак экстаза, как невозможность напрямую коснуться к сущности вещи в простом её наречении, как пляска беспомощной амнезии вокруг предмета забвения, вокруг застрявшего в горле предмета, который не существует, пока продолжает выступать наружу пена этих слов. Слова как форма забытья, напоминающего по вкусу знания. Слова как знаковые корреляции, моделирующие мир в себе, мир для себя. Иное, давно не откликается на клички, что не глядя, бросают в него, не выполняет команд, не повинуется слову. Иное молчит, надменно взирая на скучную комедию смыслов, которой бодрит себя говорящий. Слова как оторванные от вещи рычаги понимания – лишь развлечение, лишь уловки, лишь привычная до одури форма существования. Слова избитые, слова хромые, слова недосказанные, слова выкидыши,  слова недоноски, слова невнятные, слова обиженные, слова самонадеянные, слова пьяные, слова оскорбительные, слова блудные, слова нищие и потёртые. Бесконечный сброд слов отирается на вокзале жизни не собираясь никуда ехать, не желая ничего означать. Слова разговаривают со словами, опадая, как семечная шелуха на заплёвыный вокзальный асфальт, смешиваясь с окурками, что снизу вверх завистливо смотрят на отделившийся от них дым. Слова более лёгкие поднимаются вслед за дымом, чтобы на небольшой высоте слиться с нечленораздельным шумом окружающего хаоса. И нет слова, способного ограничить и упорядочить хаос, поскольку он сам сотворён из слов.

Мир, где нет тишины, хаос существования, превращённый в перманентное празднество. Зачем я тебе и зачем мне такой дар, быть человеком? С другой стороны, людей столь много, что это уже не кажется даром. Миллионами ртов пожирающее планету иго. И за каждым ртом если не всегда имеется, то хотя бы подразумевается бремя мысли, трагедия личности. Личность, по определению уже, - трагедия. Только глаза просыхают от детских слёз, как сразу им открывается  преходящесть  жизни. Напрасно Карамазов так волновался, стоит ли, мир слезинки ребёнка. Ведь эта слезинка – обязательный атрибут вхождения  в этот мир, билет в него. Так сказать, заблаговременное самооплакивание. А дальше – взросление и сарказм, немота постижения тварности.… И постепенное угасание глаз, впитывавших в себя этот мир, но, в конце концов, высушенных и впитанных им. Вопрос поставлен неправильно, правильнее наоборот – стоит ли мира слезинка? То есть – стоит ли рождаться, чтобы, так или иначе, страдать? Но здесь уже дело в степени добровольности нашего сюда попадания, которая нам самим, почему-то, неизвестна. В самом деле, даже писание не даёт полного ответа на этот вопрос, относя его в область таинств. Человеку дана свобода выбора (что тоже влечёт за собой массу трагичных последствий), но дана то она ему после того, как он явился в эту реальность. Получается, что основной, гамлетовский вопрос уже кем-то решён за него, а решить его постфактум, прервав существование, никак нельзя. Грех. Довольно смешно звучит -  «самоубийство – смертный грех». Но куда там умирать то ещё дальше, если итак уже себя порешил? В общем, непонятно, зачем нужна вся эта свобода выбора, если кругом сплошной, непроглядный божественный промысел.

секуляризация снов

Когда-то сны были для меня источником откровения. Я блуждал по их экспромтом вьющимся тропам в поисках чуда и иногда встречал его. Просыпался в холодном поту и целый день, потом разгадывал несуществующий смысл увиденного откровения. Теперь мои сны просто нелинейный монтаж дневных образов и забот, сумбурная рефлексия расстроенных нервов на бурлящие в организме химические процессы. Да, в какой-то момент в моём сознании наступила самая настоящая секуляризация снов.  Теперь я больше жажду сна без сновидений, тщась унять подкожный зуд перманентного беспокойства, и постичь лучистый, дремлющий где-то в глубинных чертогах покоя,  Атман. Но это удаётся так редко, только вследствие предельной физической усталости.

Вот и сегодня, после глупой, бессонной ночи, целый день клюю носом. Послезавтра уже уезжать и мне бы много кого нужно ещё повидать, а я просто не в состоянии. Сплю на ходу. Вообще, для меня подозрительная старательность - писать третий день подряд, тем более, известно, что дневник этот переедет московский поезд, в котором мне придётся тухнуть почти трое суток. Да уж, страшно подумать. А потом, после поезда, - полнейшая неопределённость труда и быта, к которой каждый год возвращаюсь. Нет, дорогая моя столица, долго цепляться за твои жирные перси я не намерен. Всё это временно, рано или поздно я всё же обрету где-то свой тихий дом, с видом на горы или на море. Я сумею ещё переквалифицироваться в крестьянина. С тобой у нас обыкновенный гастрарбайтерский роман. Если задуматься, ведь каждая копейка, отвоёванная мной у тебя, запачкана грязью. Впрочем, наверно, это свойство всех денег. Деньги и сны как разные полюса, между которыми тянутся меридианы человеческой жизни. Мне приятнее думать о снах, чем о деньгах, даже если сны эти секуляризированы, как и навязчивый мир капитала. 

"В сторону Пруста"

В детстве неосознанная графоманская страсть или нечто иное  заставляли меня с затаённым вожделением смотреть на взрослые ежедневники, втиснутые в толстые переплёты и снабжённые верёвочными закладками. На их обложке всегда был вытеснен год, а вверху каждой страницы была проставлена дата. Что-то сокровенное и волнующее виделось в этих, созданных для канцелярской рутины, толстых  тетрадях, обычно исписанных  лишь на толику и заброшенных. Таковы были доставшиеся мне от родителей бывшие в употреблении конторские книги, как правило, заполненные на треть или четверть. Я смело и грубо выдирал эту непонятную треть, отчего бумажная рвань у внутреннего корешка топорщилась и сильно вредила первоначальному цивильному виду изделия. Не обращая на это внимания, как и на некоторое количество вырванных от туда, «чужих» дней, ведь ежедневник был всё равно, в лучшем случае, прошлогодним, я начинал что-то своё. Что? Убейте, не помню. Ни одного слова, ни одной фразы. Ясно, впрочем, что вздор, наподобие того, что пишу теперь. Если я и надеюсь найти в этом смысл, то только после, - когда смогу прочесть его от конца к началу. И возможно, при таком финальном, эсхатологическом прочтении, обнаружится некая фабула.

Наверно, пустота душила меня уже тогда, и единственное, что я мог ей противопоставить – это невнятные царапины слов, не имеет значения каких, но важно, чтобы нанесённых на пергамент каждого дня, и тем доказывающих мою принадлежность этому дню. И главное – его, этого дня, принадлежность мне, моей жизни. Не интимные позывы логоса влекли меня к этой бумаге, а скорей трепет времени, иллюзия контроля над ним. Распределить, размазать его по страницам недель, отразить его в памяти старых блокнотов… ведь старыми они становились тогда, будучи ещё не заполненными. И изначально руководило стремление мемуаров идти впереди ещё не свершившейся жизни. Видимо, жизнь эта сама по себе обладала второстепенной ценностью, не будучи законспектированной, хоть в каком-то частичном и сумбурном срезе. Одиночество и тоскливое окружение по парадоксальным законам обогащают воображение, внутренний мир. Моё воображение не сильно буйно цвело в стихии слова, большая его часть уходила в рисунки, весьма уродские, но, как некоторым казалось, талантливые. Наверно, это тоже мешало по-настоящему завести вербальный дневник. Больше, правда, мешало отсутствие необходимой ответственности и добросовестности. Ибо, шутка ли, каждый день вспоминать  про необходимость делать какую-то запись и ещё находить о чём? Это же целая дисциплина. На самом деле на это меня никогда не хватало. И может, моя неспособность осуществить это и тянула меня к нему? Своеобразная мнимая новая жизнь, которая вот-вот может пред тобой простереться, только начни дневник. И, в тоже время, боязнь за эту новую жизнь, обусловленная знанием слабости собственной воли. Вот именно, воля – главное качество человека прилежно ведущего ежедневник. А именно её у меня как раз никогда не было.

Разумеется, слова, которые нельзя было нигде больше поведать, тоже были причиной тяги к писанине. Но не то чтобы, слова запретные или чрезвычайно личные, а просто, слова, выстроенные в своей свободной и в тоже время единственной возможной форме, направленные только на одного идеального собеседника. Моделирование этого собеседника - моделирование себя, игра со своим умом. Но наверно стоит признаться, что, как и тогда, в этих мутных тетрадях, так и теперь, я просто пытаюсь спрятаться от пустоты жизни в пустоте монитора. Я боюсь.

Пресловутый кьеркегоровский страх. Он проникает через трещины моей неустроенной души. Я боюсь этого холода неизменно грядущей пралайи. Наступает осень. Небо меняет лицо. В такие часы понимаешь, что для одного дня творения, когда светит солнышко, когда всё вокруг мирно стрекочет, журчит, чирикает, поёт, совокупляется и в невинности своего естества поедает друг друга, вселенной, быть может, понадобились миллиарды лет холода и безмолвия. Бытие – только редкий момент, вспышка в невообразимом мраке. И что отразится от этой вспышки в ничтожности твоего сознания?.. Какая удача застать часть этого божьего дня. И какой страх с ним расстаться? Быть отброшенным в самое ничто, наверно гораздо больнее, чем не возникать из него в принципе.

Дух времени тяготит. Не важно, какого времени, любое время – время конца, ощущать его – тяжесть. Ощущать как бы выпав из контекста повседневности, охваченности делами, бытовой суетой. Ощущать его подлинную космическую масштабность и вес. Время таит в себе тайну, тайна содержит страх. Я боюсь времени. В его титанических циклах звучат обертоны тоски. Витает прах поколений, источая скорбь нереализованных амбиций. Ритмы истории вытаптываются колоннами мертвецов, марширующих сквозь эпохи. Каждый из них не успел. И ты не успеешь и примкнёшь к их печальному маршу. Время гонит тебя навстречу не будущему, а прошлому. Его работа сделать прошлым тебя. Сделать тебя в итоге ничем.

Между тем, настоящий секрет своего футуристического свершения время тебе никогда не раскроет. Если и сбудется его полнота, то только для очередного круга забвения на карусели плодящихся и страждущих тварей.  Невыносимость времени, его мучительная дурнота обосновывает хилиазм. Бог может утвердить своё присутствие, только порвав порочную паутину хроноса, положив конец этому изнурительному марафону жизни и смерти, вонзив словно молнию, статуарный столп вечности в кружащуюся канитель мира. Но… это тревожное чувство - чувство конца… маргинальное чувство.  Апокалипсис – дело юродивых, тех, кого страшит социум, тех, кто свой конфликт с реальностью выносит в эсхатологические увещевания. Мстительная, тайная жажда крушения; гибнущая душа хочет вовлечь в свою гибель всё человечество. Как заметил один умный человек, хилиазм – это от слова хилость. Слабые мира сего, нищие духом. Кто знает, может эта слабость, поддерживаемая бессознательным внутренним страхом, прибывая количеством, обратится в коллективную волю, и мы дождёмся-таки великого катарсиса за последней печатью?